Терапевтический эффект Майдана

Эта статья содержит смыслы, с которыми я не согласен; статья публикуется в качестве тестовой.

Кто принимал участие в поминальных акциях защитников Евромайдана, убитых во время событий 18-20 февраля, тот видел, как десятки и сотни тысяч людей, мужчин и женщин, рыдали не скрывая слез горя от трагического сожаления по ребятам, с которыми они лично не были знакомы. Миллионы так же сильно страдали у телеэкранов и компьютеров.

Многие люди, которые все эти месяцы жили событиями онлайн, специально приезжали в Киев, клали цветы, ставили лампадки, а потом «вспоминали»: «Вот тут он бежал …», «А там он падал …», «Здесь БТР стоял …». Они говорили как непосредственные участники и очевидцы событий, хотя на момент настоящих военных действий находились за сотни километров от места противостояния.

Терапевтический эффект МайданаНесмотря на расстояние, благодаря возможностям современной техники, миллионы людей жили в унисон сердцебиению Майдана. По их субъективным ощущениям, они действительно были там, они чувствовали весь тот гнев, страх, и боль, которую испытывали активисты Евромайдана. Происходило как бы слияние героев и наблюдателей … как в театре во время просмотра напряженного спектакля, в котором добро все же побеждает зло.

Ощущение тех, кто был непосредственным участником боевых противостояний — другие. Заголовок противоречий между «фронтовиками» и «тыловиками» — то есть теми, кто проливал кровь, и теми, кто был интернетным планктоном, — тема отдельного разговора. Но сегодня о другом — о терапевтическом эффекте Майдана для украинского общества. Все эти наблюдения заинтересовали, в частности, в контексте начатого в 2012 году Институтом общественных исследований изучения последствий тоталитарного опыта 1930-х годов для современного украинского общества. По результатам этого пилотного исследования была опубликована книга Ирины Ревы, где, в частности, рассказывается о феномене психологической зависимости жертвы от агрессора, которая проявляется в безграничном страхе жертвы, которая не только не способна противодействовать обидчику, но парадоксальным образом чувствует привязанность к нему, оправдывает его преступления, в том числе и злоупотребления в отношении себя.

Эта форма психологической защиты (ведь страх смерти — очень травматическая эмоция для психики) привлекла внимание международных исследователей после событий 1973 года в Стокгольме, когда террористы захватили в заложники четырех сотрудников банка, трех женщин и одного мужчину, — и получила название «Стокгольмский синдром». После многодневного тесного общения, в ходе которого террористы угрожали убить заложников, пленные были освобождены полицией. Но правоохранители очень удивились неблагодарному поведению спасенных ими людей: бывшие заложники начали защищать своих обидчиков, нанимать для них адвокатов, даже обвинять тех, кто принимал участие в освобождении … Оказывается, парадоксальная любовь жертвы к агрессору (которая загорается именно в тот момент отношений, когда жертва с ужасом ожидает, что ее немедленно убьют или покалечат, а вместо этого получает проявление маленькой доброты — глоток воды или ласковое слово) может сохраняться даже после освобождения из плена, а также передаваться потомкам через бытовое общение.

Интересная получается формула: страх жертвы быть уничтоженной + доля доброты со стороны агрессора = любовь и преданность жертвы. Такими были чувства к «отцу Сталину» и коммунистической партии у большинства советских граждан. Навыки выживания передались многим потомкам и во втором, и в третьем поколениях: «не высовываться», «забыть», «не видеть» преступления власти по отношению к репрессированным и уничтоженным Голодомором (даже в том случае, если человек был очевидцем событий и непосредственной жертвой), не рассказывать никому «лишнего», не вступать ни при каких условиях в конфликт с властью.

Последние празднования годовщины геноцида 20-летней давности в Руанде, когда было за 100 дней убито около 1000000 человек, подтверждают ужасные признаки психологического явления зависимости жертвы от агрессора, которые проявляются и сегодня. Интервью с теми людьми, которые выжили, при том, что их родственники были уничтожены, показывают, что наказанные агрессоры продолжают во многих случаях доминировать, а жертвы – остаются зависимы. В Украине прошло более 20 лет после падения тоталитарного режима, 80 лет после Голодомора, а ментальная зависимость от теперь уже мифологической «сильной руки», которая наказывает и гладит, когда пожелает, продолжается.

Во многом и благодаря этой зависимости выросла и расцвела коррупция среди украинских чиновников, произошло сращивание криминала с властью. Люди боялись активно и открыто отстаивать свои интересы — обращаться в суды, организовывать массовые акции протеста. Гражданского общества в Украине, в европейском смысле этого слова, можно сказать, не было. Большее, по сравнению с другими постсоветскими странами, количество активистов все-таки не превращало общество в активную пульсирующую субстанцию. И так было до конца ноября 2013 года, когда власти жестоко разогнала мирный митинг против отказа от евроинтеграционного вектора внешней политики.

Кстати, этот малодушный и непоследовательный шаг тогдашнего президента Януковича тоже был вызван паническим страхом перед исконным агрессором. Задавленный между требованиями со стороны российских спецслужб и пониманием необходимости интеграции в Европу, бывший диктатор, в конце концов, что называется, доигрался. Но очевидно, что на его подсознании было записано много страха, связанного не только с тюремным прошлым, но и со страхами поколений. Возможно, страх и желание выслужиться перед московскими властями В.Янукович унаследовал от своего отца, который, по отдельным утверждениям, получил преследования от советской власти за сотрудничество с немецкими оккупантами во время Второй мировой войны.

Тем не менее, страхи одного недостойного человека стали точкой невозврата для всей Украины. Откровенно противозаконные действия властей вызвали у населения гнев, который многим помог частично преодолеть страх. Из разных городов Украины в Киев спешили люди, возмущенные тем, что на площади «бьют детей» (студентов). Но больше всего среди участников противостояний было молодых людей — представителей третьего поколения украинцев, деды которых пострадали от Голодомора и других советских притеснений. Последствия геноцида могут распространяться на два, три и даже четыре поколения. Каждое следующее поколение проявляет все меньше черт, присущих для жертвы, но не лишается синдрома окончательно.

Исследуя спрятанные на подсознании разнообразные страхи и комплексы украинцев, порожденные ужасом 1930-х, исследователи также искали возможности «вылечить» наше общество. Лечение одного человека, жертвы агрессора, от последствий стокгольмского синдрома является отработанным и часто эффективно. Оно заключается в погружении вместе с врачом-психотерапевтом в переживания травматических событий, когда происходило насилие и формировались страхи и соответствующие изменения психики, «проживание» его снова, прохождение через те же внутренние переживания, а дальше — выход из этого состояния, но уже на положительном подъеме. В этом случае исчезают остатки страха по отношению к агрессору, формируется простое и спокойное понимание своей внутренней силы, способности быть независимым от обидчика. Очень важным является отсутствие обратной ненависти и агрессии по отношению к агрессору. Это важно, потому что если попробовать решать проблему простым вытеснением травматических событий из сознания, забвением прошлого, у человека возникает состояние подавленности и депрессии, которое не дает возможности развиваться. Так что с одним человеком понятно, а что делать с больным обществом? Рецептов применяется много, но окончательное выздоровление не происходит. И вообще, сама концепция переноса опыта анализа психологической травмы одного человека на масштабы общества, как в вопросе заболевания, так и лечения, вызывает жесткую критику специалистов. Однако у цкраинцев существовала своя гипотеза того, что масштабная эмоция может существенно улучшить состояние общества. Как фильм «Храброе сердце» изменил шотландцев, событие в виде экранизации подобной книги в Украине по мнению экспертов могло бы иметь кумулятивный эффект. Искусство, погружая человека в ситуацию, подобную пережитой им травмы (при условии, что главный герой в конце концов конструктивно решает проблему), способно влиять психотерапевтически, подобно совместной работе с врачом в случае индивидуального лечения … Примеры точечных изменений мы видели. Например, «Холодный Яр» или «Черный ворон» изменили многих, но общего эффекта не было. Довольно неожиданно начался Майдан, и не закончился сразу поражением или победой, а длился четыре месяца. Если рассматривать его через призму терапевтического эффекта для общества, то это история с чрезвычайно напряженным сюжетом, ужасной кульминацией и счастливым (если брать в масштабе всей страны и по состоянию на сегодняшний день) развязкой. Особенностью этой драмы было то, что «действующие лица» (отважные, активные, самостоятельные люди) и «зрители» слились в единых порывах, чувствах и желаниях, в радости победы и горе потерь. Полная онлайн трансляция превращала интернетный общественный планктон «телевизионного болота» в две субстанции: первая — активная часть общества, когда люди оставляли теплые офисы и квартиры и шли бросать камни, выносить раненых, варить пищу, делать какие-то майдановские перформансы или просто мерзнуть на бесконечных митингах; вторая — сообщество людей, полностью привязанных эмоционально и физически к событиям и людям на Майдане (отбрасываются все дела как неважные, и психика полностью, на часы и дни углубляется в «реал» событий). Для некоторых ситуация была двойная — побывав физически на Майдане, воюя или выполняя более простые функции несколько дней, не оставались там по разным причинам, но были и дальше ментально и эмоционально в майдановской среде. Происходило постепенное внутреннее перерождение тех, кто не был уверен в том, что Майдан нужен именно ему, без него нельзя. Также энергетически «онлайн-реал» драма формировала коллективы — чужие друг другу украинцы вдруг становились братьями и единомышленниками, и большое количество граждан-песчинок на огне адских эмоций Майдана переплавлялось в крепкую жизнеспособную общность — украинский народ. Матери живых сотнями тысяч плакали вместе с матерями погибших. Погружение обычных людей в глубину трагедии происходило часами, днями и неделями. Страдания становились настоящими, несмотря, на казалось бы, иллюзорность эмоции, перформансную суть ситуации для тех, кто не был настоящим бойцом Майдана.

Прохождение через катарсис, погружение в полную безнадежность, когда убитые герои не стали толчком к очищению, а только заставили власть и оппозицию подписать сомнительный пакет компромиссов, а потом вдруг — неожиданно — бегство диктатора, освобождение, подъем. И слезы горя превращаются в слезы радости. Трагический и героический период стал актом коллективной терапии. Придумать его специально было невозможно, но это случилось. Поэтому можно утверждать, что большая часть людей в Украине лишилась зависимости от агрессора. Именно поэтому так добровольцами откликнулись на призыв к мобилизации, поскольку готовность открыто показывать свои стремления является признаком здоровой психики.

К сожалению, не на все украинские регионы целебная сила Майдана распространилась в равной степени. Психологические стартовые условия для украинцев на юге и на востоке, которые могли бы быть участниками этого великого сеанса коллективной терапии, были неплохие, несмотря на отсутствие осознанного желания лечиться (его на самом деле не имели и те, кто все-таки включал 5-й канал или общественное ТВ). Вопрос в том, что одни влились в информационное пространство Майдана, а другие такой возможности были лишены. Для лечения травматической зависимости от агрессора тех, кто еще больной, состоятся другие сеансы «общественной психотерапии». Но проблема в том, что повторение того, что произошло, невозможно. Те процессы, которые пока идут в восточных и южных регионах, имеют внутренние признаки углубления зависимости жертвы от агрессора. К сожалению, в таком состоянии лечение может быть очень болезненным и трагичным. Вспомним чем заканчиваются для народа коллапсы всех диктаторов — от Гитлера до Милошевича, — даже если это начинается как благо для людей (освобождение чешских судетских братьев для немцев или освобождение славянских территорий для сербов). Нацизм или этногеноцид сначала, в состоянии подпадания под гипноз вождя, а потом — глобальные страдания всего народа как расплата за помрачение ума. А дальше — все равно лечение, но очень тяжелое — для империалистов-агрессоров — развал страны и зависимость от тех, кого пробовали поработить, а для зависимых жертв, работавших на агрессора — долгие годы депрессии и чувство безысходности. Зависимость от синдрома все равно придется преодолевать. Просто цена лечения может быть очень велика.

© 2014 Сабой Онлайн | Терапевтический эффект Майдана.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *