Терапевтический эффект Майдана

Эта статья содержит смыслы, с которыми я не согласен; статья публикуется в качестве тестовой.

Кто принимал участие в поминальных акциях защитников Евромайдана, убитых во время событий 18-20 февраля, тот видел, как десятки и сотни тысяч людей, мужчин и женщин, рыдали не скрывая слез горя от трагического сожаления по ребятам, с которыми они лично не были знакомы. Миллионы так же сильно страдали у телеэкранов и компьютеров.

Многие люди, которые все эти месяцы жили событиями онлайн, специально приезжали в Киев, клали цветы, ставили лампадки, а потом «вспоминали»: «Вот тут он бежал …», «А там он падал …», «Здесь БТР стоял …». Они говорили как непосредственные участники и очевидцы событий, хотя на момент настоящих военных действий находились за сотни километров от места противостояния.

Терапевтический эффект МайданаНесмотря на расстояние, благодаря возможностям современной техники, миллионы людей жили в унисон сердцебиению Майдана. По их субъективным ощущениям, они действительно были там, они чувствовали весь тот гнев, страх, и боль, которую испытывали активисты Евромайдана. Происходило как бы слияние героев и наблюдателей … как в театре во время просмотра напряженного спектакля, в котором добро все же побеждает зло.

Ощущение тех, кто был непосредственным участником боевых противостояний — другие. Заголовок противоречий между «фронтовиками» и «тыловиками» — то есть теми, кто проливал кровь, и теми, кто был интернетным планктоном, — тема отдельного разговора. Но сегодня о другом — о терапевтическом эффекте Майдана для украинского общества. Все эти наблюдения заинтересовали, в частности, в контексте начатого в 2012 году Институтом общественных исследований изучения последствий тоталитарного опыта 1930-х годов для современного украинского общества. По результатам этого пилотного исследования была опубликована книга Ирины Ревы, где, в частности, рассказывается о феномене психологической зависимости жертвы от агрессора, которая проявляется в безграничном страхе жертвы, которая не только не способна противодействовать обидчику, но парадоксальным образом чувствует привязанность к нему, оправдывает его преступления, в том числе и злоупотребления в отношении себя.

Эта форма психологической защиты (ведь страх смерти — очень травматическая эмоция для психики) привлекла внимание международных исследователей после событий 1973 года в Стокгольме, когда террористы захватили в заложники четырех сотрудников банка, трех женщин и одного мужчину, — и получила название «Стокгольмский синдром». После многодневного тесного общения, в ходе которого террористы угрожали убить заложников, пленные были освобождены полицией. Но правоохранители очень удивились неблагодарному поведению спасенных ими людей: бывшие заложники начали защищать своих обидчиков, нанимать для них адвокатов, даже обвинять тех, кто принимал участие в освобождении … Оказывается, парадоксальная любовь жертвы к агрессору (которая загорается именно в тот момент отношений, когда жертва с ужасом ожидает, что ее немедленно убьют или покалечат, а вместо этого получает проявление маленькой доброты — глоток воды или ласковое слово) может сохраняться даже после освобождения из плена, а также передаваться потомкам через бытовое общение.

Интересная получается формула: страх жертвы быть уничтоженной + доля доброты со стороны агрессора = любовь и преданность жертвы. Такими были чувства к «отцу Сталину» и коммунистической партии у большинства советских граждан. Навыки выживания передались многим потомкам и во втором, и в третьем поколениях: «не высовываться», «забыть», «не видеть» преступления власти по отношению к репрессированным и уничтоженным Голодомором (даже в том случае, если человек был очевидцем событий и непосредственной жертвой), не рассказывать никому «лишнего», не вступать ни при каких условиях в конфликт с властью.

Последние празднования годовщины геноцида 20-летней давности в Руанде, когда было за 100 дней убито около 1000000 человек, подтверждают ужасные признаки психологического явления зависимости жертвы от агрессора, которые проявляются и сегодня. Интервью с теми людьми, которые выжили, при том, что их родственники были уничтожены, показывают, что наказанные агрессоры продолжают во многих случаях доминировать, а жертвы – остаются зависимы. В Украине прошло более 20 лет после падения тоталитарного режима, 80 лет после Голодомора, а ментальная зависимость от теперь уже мифологической «сильной руки», которая наказывает и гладит, когда пожелает, продолжается.

Во многом и благодаря этой зависимости выросла и расцвела коррупция среди украинских чиновников, произошло сращивание криминала с властью. Люди боялись активно и открыто отстаивать свои интересы — обращаться в суды, организовывать массовые акции протеста. Гражданского общества в Украине, в европейском смысле этого слова, можно сказать, не было. Большее, по сравнению с другими постсоветскими странами, количество активистов все-таки не превращало общество в активную пульсирующую субстанцию. И так было до конца ноября 2013 года, когда власти жестоко разогнала мирный митинг против отказа от евроинтеграционного вектора внешней политики.

Кстати, этот малодушный и непоследовательный шаг тогдашнего президента Януковича тоже был вызван паническим страхом перед исконным агрессором. Задавленный между требованиями со стороны российских спецслужб и пониманием необходимости интеграции в Европу, бывший диктатор, в конце концов, что называется, доигрался. Но очевидно, что на его подсознании было записано много страха, связанного не только с тюремным прошлым, но и со страхами поколений. Возможно, страх и желание выслужиться перед московскими властями В.Янукович унаследовал от своего отца, который, по отдельным утверждениям, получил преследования от советской власти за сотрудничество с немецкими оккупантами во время Второй мировой войны.

Тем не менее, страхи одного недостойного человека стали точкой невозврата для всей Украины. Откровенно противозаконные действия властей вызвали у населения гнев, который многим помог частично преодолеть страх. Из разных городов Украины в Киев спешили люди, возмущенные тем, что на площади «бьют детей» (студентов). Но больше всего среди участников противостояний было молодых людей — представителей третьего поколения украинцев, деды которых пострадали от Голодомора и других советских притеснений. Последствия геноцида могут распространяться на два, три и даже четыре поколения. Каждое следующее поколение проявляет все меньше черт, присущих для жертвы, но не лишается синдрома окончательно.

Исследуя спрятанные на подсознании разнообразные страхи и комплексы украинцев, порожденные ужасом 1930-х, исследователи также искали возможности «вылечить» наше общество. Лечение одного человека, жертвы агрессора, от последствий стокгольмского синдрома является отработанным и часто эффективно. Оно заключается в погружении вместе с врачом-психотерапевтом в переживания травматических событий, когда происходило насилие и формировались страхи и соответствующие изменения психики, «проживание» его снова, прохождение через те же внутренние переживания, а дальше — выход из этого состояния, но уже на положительном подъеме. В этом случае исчезают остатки страха по отношению к агрессору, формируется простое и спокойное понимание своей внутренней силы, способности быть независимым от обидчика. Очень важным является отсутствие обратной ненависти и агрессии по отношению к агрессору. Это важно, потому что если попробовать решать проблему простым вытеснением травматических событий из сознания, забвением прошлого, у человека возникает состояние подавленности и депрессии, которое не дает возможности развиваться. Так что с одним человеком понятно, а что делать с больным обществом? Рецептов применяется много, но окончательное выздоровление не происходит. И вообще, сама концепция переноса опыта анализа психологической травмы одного человека на масштабы общества, как в вопросе заболевания, так и лечения, вызывает жесткую критику специалистов. Однако у цкраинцев существовала своя гипотеза того, что масштабная эмоция может существенно улучшить состояние общества. Как фильм «Храброе сердце» изменил шотландцев, событие в виде экранизации подобной книги в Украине по мнению экспертов могло бы иметь кумулятивный эффект. Искусство, погружая человека в ситуацию, подобную пережитой им травмы (при условии, что главный герой в конце концов конструктивно решает проблему), способно влиять психотерапевтически, подобно совместной работе с врачом в случае индивидуального лечения … Примеры точечных изменений мы видели. Например, «Холодный Яр» или «Черный ворон» изменили многих, но общего эффекта не было. Довольно неожиданно начался Майдан, и не закончился сразу поражением или победой, а длился четыре месяца. Если рассматривать его через призму терапевтического эффекта для общества, то это история с чрезвычайно напряженным сюжетом, ужасной кульминацией и счастливым (если брать в масштабе всей страны и по состоянию на сегодняшний день) развязкой. Особенностью этой драмы было то, что «действующие лица» (отважные, активные, самостоятельные люди) и «зрители» слились в единых порывах, чувствах и желаниях, в радости победы и горе потерь. Полная онлайн трансляция превращала интернетный общественный планктон «телевизионного болота» в две субстанции: первая — активная часть общества, когда люди оставляли теплые офисы и квартиры и шли бросать камни, выносить раненых, варить пищу, делать какие-то майдановские перформансы или просто мерзнуть на бесконечных митингах; вторая — сообщество людей, полностью привязанных эмоционально и физически к событиям и людям на Майдане (отбрасываются все дела как неважные, и психика полностью, на часы и дни углубляется в «реал» событий). Для некоторых ситуация была двойная — побывав физически на Майдане, воюя или выполняя более простые функции несколько дней, не оставались там по разным причинам, но были и дальше ментально и эмоционально в майдановской среде. Происходило постепенное внутреннее перерождение тех, кто не был уверен в том, что Майдан нужен именно ему, без него нельзя. Также энергетически «онлайн-реал» драма формировала коллективы — чужие друг другу украинцы вдруг становились братьями и единомышленниками, и большое количество граждан-песчинок на огне адских эмоций Майдана переплавлялось в крепкую жизнеспособную общность — украинский народ. Матери живых сотнями тысяч плакали вместе с матерями погибших. Погружение обычных людей в глубину трагедии происходило часами, днями и неделями. Страдания становились настоящими, несмотря, на казалось бы, иллюзорность эмоции, перформансную суть ситуации для тех, кто не был настоящим бойцом Майдана.

Прохождение через катарсис, погружение в полную безнадежность, когда убитые герои не стали толчком к очищению, а только заставили власть и оппозицию подписать сомнительный пакет компромиссов, а потом вдруг — неожиданно — бегство диктатора, освобождение, подъем. И слезы горя превращаются в слезы радости. Трагический и героический период стал актом коллективной терапии. Придумать его специально было невозможно, но это случилось. Поэтому можно утверждать, что большая часть людей в Украине лишилась зависимости от агрессора. Именно поэтому так добровольцами откликнулись на призыв к мобилизации, поскольку готовность открыто показывать свои стремления является признаком здоровой психики.

К сожалению, не на все украинские регионы целебная сила Майдана распространилась в равной степени. Психологические стартовые условия для украинцев на юге и на востоке, которые могли бы быть участниками этого великого сеанса коллективной терапии, были неплохие, несмотря на отсутствие осознанного желания лечиться (его на самом деле не имели и те, кто все-таки включал 5-й канал или общественное ТВ). Вопрос в том, что одни влились в информационное пространство Майдана, а другие такой возможности были лишены. Для лечения травматической зависимости от агрессора тех, кто еще больной, состоятся другие сеансы «общественной психотерапии». Но проблема в том, что повторение того, что произошло, невозможно. Те процессы, которые пока идут в восточных и южных регионах, имеют внутренние признаки углубления зависимости жертвы от агрессора. К сожалению, в таком состоянии лечение может быть очень болезненным и трагичным. Вспомним чем заканчиваются для народа коллапсы всех диктаторов — от Гитлера до Милошевича, — даже если это начинается как благо для людей (освобождение чешских судетских братьев для немцев или освобождение славянских территорий для сербов). Нацизм или этногеноцид сначала, в состоянии подпадания под гипноз вождя, а потом — глобальные страдания всего народа как расплата за помрачение ума. А дальше — все равно лечение, но очень тяжелое — для империалистов-агрессоров — развал страны и зависимость от тех, кого пробовали поработить, а для зависимых жертв, работавших на агрессора — долгие годы депрессии и чувство безысходности. Зависимость от синдрома все равно придется преодолевать. Просто цена лечения может быть очень велика.

© 2014 Сабой Онлайн | Терапевтический эффект Майдана.

Комментариев: 3 “Терапевтический эффект Майдана”

  1. furtdso linopv:

    We are a bunch of volunteers and starting a new scheme in our community. Your web site provided us with valuable information to work on. You have performed an impressive process and our entire neighborhood shall be grateful to you.

  2. zvodretiluret:

    Good day! This is my first comment here so I just wanted to give a quick shout out and tell you I truly enjoy reading your blog posts. Can you suggest any other blogs/websites/forums that deal with the same subjects? Thanks a lot!

  3. zvodretiluret:

    I?¦ll right away clutch your rss as I can’t to find your e-mail subscription hyperlink or e-newsletter service. Do you’ve any? Please permit me realize in order that I may subscribe. Thanks.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *